Была чудная, ясная ночь. Светила луна. Он хотел предаваться мыслям о той женщине, которая скоро должн..
Я - тот самый тип, что продает вам разное дерьмо. Тот, что заставляет вас мечтать о вещах, которых у вас никогда не будет. О вечно лазурных небесах, о неизменно соб..
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Вы читаете «Цветы невинного юмора», страница 1 (прочитано 0%)
Писарев Дмитрий Иванович
1. "Сатиры в прозе" Н. Щедрина
2. "Невинные рассказы" Н. Щедрина
I
Плохо приходится в наше время поэтам; кредит их быстро понижается;
бесчувственные критики и бездушные свистуны {1} подрывают в публике всякое
уважение к великим тайнам бессознательного творчества. Прежде говорили о
вдохновении поэта, прежде поэта считали любимцем богов и интимным
собеседником муз; хотя эти мифологические метафоры грешно было принимать
буквально, однакож за этими метафорами постоянно чувствовалось что-то
хорошее и таинственное, неуловимое и непостижимое, что-то такое, что нашему
брату-вахлаку должно оставаться навсегда недоступным; об этом нашему брату
позволялось узнавать только по неясным рассказам художников, которые, "как
боги, входят в Зевесовы чертоги", где им показывают весьма интересные и
часто нескромные картинки. Теперь все это переменилось; наш брат-вахлак
большую силу забрал и обо всем рассуждать берется; и вдохновения не признает
и в Зевесовы чертоги не желает забираться, несмотря на то, что поэт весьма
наглядно рассказывает, как в этих чертогах показывали одному художнику в
"вечных идеалах" "волнистость спинки белой" и вообще разные такие вещи,
которые "божество открывает смертным в долях малых" {Эти сведения о
Зевесовых чертогах и о тамошних картинках с буквальною верностью
заимствованы мною из стихотворения г." Майкова "Анакреон скульптору" {2}.}.
Все это наш брат отрицает с свойственною ему грубостью чувств и дерзостью
выражений; это, говорит, всё цветы фантазии; а вы нам вот что скажите:
какова у поэта сила ума? и широко ли его развитие? и основательно ли его
образование? - Ну, что ж это за вопросы? Уместны ли они? Деликатны ли они?
Позволительно ли ставить перед собою любимца богов и допрашивать его, как
провинившегося гимназиста? Когда уже дело дошло до таких неслыханных
вопросов, когда утрачена вера в божественность вдохновения, когда журналы
находят более интересным держать корреспондентов в Париже или в Лондоне, в
Саратове или в Иркутске, чем на Парнасе или в чертогах Зевеса, тогда,
конечно, мирному поэту остается только повесить свою голубушку-лиру на
гвоздик и поступить на действительную службу или обратиться к мрачным
заботам сельского хозяйства {3}. Если так пойдет дальше, то наступит со
временем драматическая минута, когда последний поэт бросится на шею к
последнему эстетику и, рыдая, скажет ему: "Друг мой, мы с тобою одни.
... A weird and awful feeling, yet strangely fascinating! He hated the vulgar necessity for going back to dinner. Why do people dine at all? So material! so commonplace! And the universe all teeming with strange secrets to unfold! He knew not why, but a fierce desire possessed his soul to stop and give way to this overpowering sense of the mysterious and the marvellous in the dark depths of the barrow.
With an effort he roused himself and put on his hat, which he had been holding in his hand for his
forehead was burning. The sun had now long set, and Mrs. Bouverie-Barton dined at 7.30 punctually. He must rise and go home. Something unknown pulled him down to detain him. Once more he paused and hesitated. He was not a superstitious man, yet it seemed to him as if many strange shapes stood by unseen and watched with great eagerness to see whether he would rise and go away, or yield to the temptation of stopping and indulging his curious fancy. Strange! — he saw and heard absolutely nobody and nothing; yet he dimly realised that unseen figures were watching him close with bated breath and anxiously observing his every movement, as if intent to know whether he would rise and move on, or remain to investigate this causeless sensation.
For a minute or two he stood irresolute; and all the time he so stood the unseen bystanders held their breath and looked on in an agony of expectation. He could feel their outstretched necks; he could picture their strained attention. At last he broke away. "This is nonsense," he said aloud to himself, and turned slowly homeward. As he did so, a deep sigh, as of suspense relieved, but relieved in the wrong direction, seemed to rise — unheard, impalpable, spiritual — from the invisible crowd that gathered around him immaterial. Clutched hands seemed to stretch after him and try to pull him back...
