Он пришел вохотничьем костюме, с ружьем, собака легла у его ног. Ах! но мужчины... оничасто во зло употребляют прекрасные качества нашего нежного сердца, они нех..
"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
сплетена с ним, что критика, неблагоприятная Островскому, не преминула воспользоваться этим обстоятельством, высунула язык неловким хвалителям и начала дразнить их: "Так ваше новое слово &..
«Цветы невинного юмора», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Писарев Дмитрий Иванович
I
Последнее десятилетие нашей литературы было посвящено
акклиматизированию европейского либерализма на обширных и холодных равнинах
России, или, другими словами, прививанию гражданских доблестей и гуманных
идей к девственным умам и сердцам наших возлюбленных соотечественников.
Успех гуманизирующих операций превзошел самые смелые ожидания. Во всех наших
городах и почти во всех наших селах уже томятся, изнывают, лепечут,
грациозничают и миндальничают тысячи тщедушных субъектов, в которых все
почтенные европейские либералы, от графа Росселя до Юлиана Шмидта, будут
принуждены узнать своих младших братцев, еще робких и неопытных, но уже
способных выводить тоненьким дискантом {1} некоторые модуляции
общелиберального мяуканья. Теперешняя робость и неопытность наших
подрастающих либеральчиков. не должна внушать ни малейших опасений за
будущее процветание российского либерализма. Роль либерала так многосложна,
труд его так утомителен, путь его усеян сплошь такими крупными и острыми
терниями, что в одно десятилетие нет никакой возможности усвоить себе ту
невозмутимую ясность взоров и (ту безукоризненную солидность поведения,
которыми непременно должен отличаться опытный либерал, созревший в великой
школе балансирования, мистификаторства и самоуверенного переливания из
пустого в порожнее. - Главная обязанность либерала состоит, как известно, в
том, чтобы всем выражением своей физиономии, всеми своими словами и всем
внешним видом своих поступков заявлять постоянно и ежеминутно свою пламенную
и безграничную преданность великим идеям и интересам, которые возбуждают в
нем почти такие же чувства, какие персидская ромашка возбуждает в клопе. Все
усилия либерала должны постоянно направляться к тому, чтобы все его поступки
противоречили всем его словам и чтобы это противоречие оставалось постоянно
совершенно незаметным для той бесхитростной сермяжной публики, которую
следует ублажать и растрогивать либеральными представлениями. Если же
противоречие сделается чересчур очевидным, то либерал должен тотчас
объяснить, с надлежащею торжественностью, что уважение его к великим
принципам остается неизменным, но что обстоятельства места и времени, к
сожалению, требуют себе довольно значительных уступок, из которых, однако
же, для всей почтенной публики не произойдет ничего, кроме существенной
пользы и великого удовольствия. Либерал должен постоянно стремиться и
порываться вперед, не двигаясь с места и тщательно удерживая других людей от
всего того, что становится похожим на действительное движение. Кто из
либералов поумнее, тот проделывает все эти артикулы совершенно сознательно,
зная очень хорошо, кого он надувает {2}.
... Однако точно известно, что природная стыдливость не позволяла ему выставлять напоказ собственные мучения. Он мог бы блистать в «Паризиане» или в «Аббатстве», в «Рояль Пигаль» или в «Буат де Чарльтон». Или же в легендарном «Арменонвилле». Но его шествие по столичным кабаре длилось очень недолго, и даже когда Молине удалось ступить на эти легендарные подмостки, это было не что иное, как злая насмешка судьбы. А потом он чаще всего скрывался в каком нибудь темном углу, за дымной занавесью сигарет «Маркони» без фильтра, – в исполинской тени, которую отбрасывала на этого юношу фигура стоящего на сцене Гарделя.
Дамы и господа, прежде чем яркий конус света этого прожектора оставит меня, чтобы переместиться на исполнителей действительно главных ролей, позвольте мне заранее сообщить вам кое что из того, что вам надлежит знать: жизнь Хуана Молины была отмечена печатью трагедии. Трагедии, автором которой явился он сам. Возможно, вся его биография уместилась бы в одни сутки. Или в имя одной женщины. Но это было бы несправедливо.
То, что вам предстоит выслушать в дальнейшем, – это печальная и чуть ироничная песня, попытка вновь шаг за шагом пройти путь, что привел Молину к той ночи, когда он сочинил свое роковое танго. Некто, известный лаконизмом и точностью своих определений, сказал, что танго – это печаль, которую танцуют; возможно, именно так, наполнившись этой особой меланхолией, исполняя одну за другой причудливые фигуры этого танца с не совсем обычной хореографией, повинуясь рваному ритму этой воображаемой мелодии, читатель сумеет сделаться зрителем этой истории, написанной в размере «две четверти».
Дамы и господа, прежде чем я незаметно покину эту сцену и предоставлю каждому из персонажей возможность спеть свою правду, прежде чем поднимется этот пурпурный занавес, слегка потрепанный временем и забвением, я заранее предупреждаю вас, что нижеследующее представляет собой мелодраму, историю величайшего певца всех времен. И на всякий случай спешу уточнить: после Гарделя.
