... А отчего
произошла пагубная ошибка моя? Решительно от того, что я, больной человек,
страдающий печенью, двое суток скакал по чугунке сквозь дождь и туман до
Берлина и, приехав в него, не выспавшись, желтый, усталый, изломанный, вдруг
с первого взгляда заметил, что Берлин до невероятности похож на Петербург.
Те же кордонные улицы, те же запахи, те же... (а впрочем, не пересчитывать
же всего того же!). Фу ты, бог мой, думал я про себя: стоило ж себя двое
суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал? Даже липы
мне не понравились, а ведь за сохранение их берлинец пожертвует всем из
самого дорогого, даже, может быть, своей конституцией; а уж чего дороже
берлинцу его конституции? К тому же сами берлинцы, все до единого, смотрели
такими немцами, что я, не посягнув даже и на фрески Каульбаха (о ужас!),
поскорее улизнул в Дрезден, питая глубочайшее убеждение в душе, что к немцу
надо особенно привыкать и что с непривычки его весьма трудно выносить в
больших массах. А в Дрездене я даже и перед немками провинился: мне вдруг
вообразилось, только что я вышел на улицу, что ничего нет противнее типа
дрезденских женщин и что сам певец любви, Всеволод Крестовский, самый
убежденный и самый развеселый из русских поэтов, совершенно бы здесь
потерялся и даже, может быть, усомнился бы в своем призвании. Я, конечно, в
ту же минуту почувствовал, что говорю вздор и что усомниться в своем
призвании он не мог бы даже ни при каких обстоятельствах. Через два часа мне
все объяснилось: воротясь в свой номер в гостинице и высунув свой язык перед
зеркалом, я убедился, что мое суждение о дрезденских дамах похоже на самую
черную клевету. Язык мой был желтый, злокачественный... "И неужели, неужели
человек, сей царь природы, до такой степени весь зависит от собственной
своей печенки, - подумал я, - что за низость!" С этими утешительными мыслями
я отправился в Кельн. Признаюсь, я много ожидал от собора; я с благоговением
чертил его еще в юности, когда учился архитектуре...
|
